Марине М.
"Вам светские радости; мне же - дорога в Сибирь," -
Такими словами начну я эпистолу возле
Трёх шумных вокзалов. Здесь столпотворение, пыль.
Серьезен форейтор, ямщик взгромоздился на козлы:
Немного, чуть-чуть - и отправится наш экипаж.
Роится толпа провожающих - гам, раскордаж.
Но что мне до них. Вы - сюда не придёте, я знаю -
И всё вспоминаю ту полночь над прудом и Вас,
Романс, что Вы пели под звуки гитары в тот час,
И то, что случилось потом. Экипаж убыстряет
Свой ход - вдалеке блещут молнии, скоро обильный
Дождь вымоет окна, и небо начнёт голубеть.
А за Ярославлем, в лесах, где закончится сеть,
Раз ждать смысла нет, отключу бесполезный мобильный.
За Каменным Поясом, где лишь болота окрест,
Однажды под утро нас встретил казачий разъезд.
Хорунжий-юнец козырнул: "Соизвольте представить
Свою подорожную, не посчитайте за труд". -
"Конечно". Проверка, занявшая десять минут
Не обременила, и прежде, чем дальше отправить
Наш транспорт, хорунжий промолвил: "Тревожно вокруг -
Немирные горцы шалят на дорогах, мой друг,
Их бомбометатели опытны, злы и коварны.
Утроить радение нам повелел государь".
Кивнул я: "Хорунжий, сегодня и завтра, как встарь,
Влекомы мы Богом, а случай несчастный, кошмарный
Таится в дороге, в алькове, у мирных дверей
И в недрах метро, и под каменной гладью морей".
"Дороги свиваются в памяти в черный клубок", -
Сказал мне попутчик в одной из уездных гостиниц,
А в лавке у тракта меняла, седой палестинец,
Добавил, что "всё возвращается"... Путь мой далёк,
И слилась в разрозненный хор голосов перекличка -
Калмычка в малиновых шортах раскурит кальян,
Омичка в лесах на ночлеге предложит стакан,
Приложит возницу незлобливым словом чумичка.
Пятьсот тысяч слов: злых, полезных, болезных, дурных,
Дежурных, бравурных, бессмысленных, мудрых, любых
Услышу в дороге. А третьего дна спозаранку
Про скорую встречу, про глаз Ваших темный туман
Сказала гадалка из города Биробиджан,
С корыстной надеждой бесстыдно кося под цыганку.
Паромщик порочен, паромщик не ловит мышей,
И вот уже час сход судачит, что нужно взашей
Паромщика гнать за нетщание. Толстый урядник,
Солдат, письмоносица, несколько местных селян
Ворчат и глядят на покрывший тот берег туман -
Наверное спит. Или пьян. Пехотинец-разрядник,
Два года мечтавший семейство родное обнять,
Тихонько бормочет проклятия - можно понять.
И только лишь я средь волнений народных ославить
Паромщика старого словом дурным не спешу -
Умиротворенно сонет пятистопный пишу,
Чтоб с первой же почтой его непременно отправить.
Сперва мой сонет к Вам небыстрый паром повезет,
Потом мотовоз, а потом грузовой самолет.
Татарские всадники гонят на запад стада.
Под тушами туч догорает закатный костёр.
Мне ворон, косясь, не по-русски кричит "Nevermor".
Смеется, кривляясь, глумясь. "Nevermor" - никогда,
Нигде и ни коим путём. Завтра влага небес
Погрузит в распутицу тракты, без всяких сомнений.
"…Хозяйка, - реку я. - Достань-ка, родная, обрез,
Что ты сохранила в годину кулацких волнений -
Намеки судьбы мне терпеть стало больше невмочь".
Прицелюсь, злодея-врага накажу в этот раз -
Я ворону выбью блудливый косящийся глаз,
Пусть ворон без глаза трусливо отправится прочь.
Ужель повезёт, и когда-то вернусь насовсем
Я к Вашим ногам, о, прекрасная, сладкая М.?
Вас теплое черное море несёт на плечах;
Ждут пляжи, танцзал, ресторация - лень и истома.
Нанявши татарина, едите на Алычак,
Иль пьёте нарзан на солёной спине Меганома.
Вы в неге проводите утро, а после обеда
Выходите к морю пройтись, и, цивильно одет,
Вам щеголь заезжий внимательно смотрит вослед,
И что-то с улыбкою нервной бросает соседу.
Распустится вечер - средь шумного бала тогда
Посмотрите в небо, а там - голубая звезда
Полярная. В царстве озёр, среди вечного хлада
С бокалом в руке я сижу у студёной воды
И Вас вспоминаю. У синей Полярной звезды
Сегодня, как знать, может встретятся два наших взгляда.
Здесь дни декабрист одаренный уныло влачил:
Читал Феокрита, мечтал о реформах, лечил
Тунгусов угрюмых, учил их детей шаловливых
Спряжениям русским, возвышенным строкам. На диво
Хорошие тыквы растил он, фольклор собирал
И в шахматы с бывшим урядником часто играл.
Жена его - Маша, Мария - столичный цветок.
Подруга поэтов - изящество, шарм и восторг, -
Смиренной помощнице мужу была ежечасно:
Сменяла повязки и нотам учила она,
А после слегла в лихорадке. Тиха и нежна,
В бреду она почту ждала из Москвы - но напрасно.
Ночую на станции. Слякотно, ветер студеный -
И странные образы ум бередят воспаленный.
В купеческом доме, в деревне за тысячи верст,
Где северный ветер, где снег заметает под двери,
Сгущаются сумерки. Кот распушает свой хвост.
У печи старушка нож точит. Рулады метели
Свиваются с гулом огня. Из угла, темноглав,
Взирает старик Николай. Вой бурана всё ниже.
Хозяин здесь - небезызвестный в лесах костоправ,
И сын его, пёс его, кот - одинаково рыжи.
Он рыжее пламя черпает ковшом из печи
И мне наливает в стакан - на-ка гость, полечи
Озябшее горло, тебя на охоту возьму мол
На птицу; уедешь отсюда уже по весне…
… А Вас, засыпая, надеюсь увидеть во сне,
Поскольку я более сладкого сна не придумал.
Осень 2000.