1. Он идет по выжженной чаше
Точкой в мареве жаркого полдня
И подвижностью напоминает
Неподвижность движения стрелок,
Непрерывность и необратимость
Изменений в лице циферблата.

2. С точки взгляда распластанной птицы,
Зависающей где-то под солнцем,
Он отсутствует - тень так ничтожна,
Что почти что сливает с дорогой
То, что также достойно ответа.

3. Цель и средство - разрыв горизонта,
И когда на крутом перевале
Горизонт подступает под ноги,
Начинается чудо - пространство
Вдруг взрывается и затопляет
С каждым шагом все больше и больше.
И, вмещая его, он приходит
К им давно уже понятой правде,
Что движение - первооснова.

4. День закончится царским застольем -
Хлеб, вино и сушеное мясо…
Перед тем, как уснуть, он отыщет
Точку в чаше небесного свода,
Слабый отсвет в безжизненной бездне.

Меня держала странная страна.
Я был воскормлен не реальным хлебом.
Я видел, как растение сосна
Пружинистой стрелой стремилось в небо.

Ткал паутину неуемный ткач,
Горючий камень грезил о великом,
А заполночь животное дергач
Терзало слух своим нептичьим криком.

Я землю мял ступнями голых ног,
Не глядя не неравность между нами.
Когда я шел - трава чертополох
За мной следила красными глазами.

Спасибо за молчание и звук,
Благодарю за невозможность злобы.
Чужой среди своих, не знаю - кто бы
Он был, в меня вселивший этот дух,

Всё в мире пронизавший посолонь,
Но если я устану от дороги,
То мне необъяснимое огонь
Горячим языком оближет ноги.

По киммерийским бухтам
день-деньской
один
слоняюсь в поисках приюта.
Копна волос нестриженых раздута,
и сам я окроплен водой морской,
водою Меотиды.
               На меня
Не существует спроса в этом мире.
Лишь Казантип, застывший зверь, маня,
Вдали маячит точкою в пунктире.

1988

Столица, всеобъемлющая вера,
Нас выплюнула в хаос мостовых.
Среди глухого камня в наше тело
Вдохнула жизнь и бросила одних.

Столица-шлюха после нас пригрела
И на ее бестрепетных руках
мы пробрели сквозь радость, боль и веру
и не желаем каяться в грехах.

Столица-мать уже в конце пути,
Когда не будет сил подняться снова,
Нас молча приютит под серым кровом,
Где вечный ветер
Как орган гудит.

Встань средь дождя и стань дождём.
Верь ведам каждой капли в нем.
Вплетись - он из тебя устроен,
И если можешь -
Будь достоин!

Встань среди ветра, ветром будь.
Доверься, обо всем забудь,
И взвей себя буранным воем.
И если можешь -
Будь достоин!

Встань средь огня и стань огнём.
Впусти негодного в свой дом,
Как огненным вином напоен.
Но если можешь -
Будь достоин!

Неровный след в прибрежных травах
Чуть виден в сумерках: кровавой
Росой уходит в камыши
И исчезает, тенью тает,
А перьев ком обозначает
Кончину галачьей души.

Выпь стонет - звук мятётся в выси.
Шаг жертв слышней чем поступь рыси.
Туман скрывает совий взлёт.
След след как плетью сбоку рубит.
Лисица зайца сладко любит
И запахи в надежде пьёт.

Рысь похотливо когти точит.
Волчица воет - замуж хочет.
Бел-камень на пути стоит.
Под камнем смерть, на камне птица -
Внимательным зрачком косится,
Смурную душу бередит.

Причина смерти ищет случай.
Полночный ветер гонит тучу.
Лазутчик-печенег не спит -
Гадает, черный, в землю тыча.
Добытчик я или добыча -
Лишь лунный свет определит.

Утром лог покрыт туманом,
По Каяле тишь да гладь.
Нам бы с половецким ханом
Только песни танцовать.

Нам бы шапки оземь махом,
Нам бы громом каблуки,
Нам бы обвенчальна сваха -
Чаша огненной туги.

Нам трехдневное веселье -
Каждый буен, каждый пьян.
Ох: тяжелое похмелье,
Над Каялою туман.

Средь степи столы с ковшами.
Ничего уже не жаль.
Над упитыми полками
Реет девушка Печаль.

Рус и половец объятья
Не разымет, не прервёт.
Из шеломов горьких сватьев
Кровь соленая течёт.

Ничего не утаили,
Кровь землею развели,
Cватьев вдосталь напоили,
Да и сами полегли.

Вот мы - сильны, горды, красивы -
Новоявленные во мгле,
И мы лежим как апельсины
На свежеубранном столе.

Вблизи на солнце мы похожи,
Для нас не найдены слова,
И наша царственная кожа -
Земная форма божества.

Что ожидает нас, бессмертных,
Глядящих в горний потолок?
Лишь несколько мгновений мерных -
Еще чуть-чуть - и брызнет сок.

Когда подкрался Бес, я отдыхал
В саду на троне. Трое долгих суток
Мы бились, освещаемы то солнцем,
То светом звезд. Бой был во мне, но внешне
Все было недвижимо. Я сидел,
К устам поднесши чашу с брагой. Слуги
Испуганно толпились чуть поодаль.

Я победил, Бес кончил быть. Но я
От ярости и напряженья битвы
Окаменел. Доныне я сижу
На троне над рекой, с рукой, поднятой
В заздравном тосте. Весь мой вид являет
Покой и напряженность. Овцы трут
Бока о твердь колена, и улитка
Свершает обстоятельный подъем
По мускулистой шее.

Романс написан в соавторстве с Игорем Седовым.

Два генерала Карбышева
В поле несли дозор.
Пальцы белели на ружьях
Был непреклонен взор.

А стоит ли им здесь мерзнуть?
Стоит если стоят
Два генерала Карбышева
Молча ждали солдат.

Солдаты придут с канистрами,
С веселым флагом полка,
И юная маркитантка
Нальет фужер коньяка.

Они выпьют за маркитантку,
За изгиб ее черных бровей…
Два генерала Карбышева
Мерзли сильней и сильней.

Ветреный друг французов,
В профиль похожий на льва,
Им явился фельдмаршал Кутузов
И сказал такие слова:

"Каждому по заслугам
Положено - ад иль рай.
А всем генералам Карбышевым -
Шуба, вино и чай.

Нет причин сомневаться -
Уж в этом поверьте мне".
И фельдмаршал замер как памятник
Верхом на седом коне.

Пели флейты - иль волки выли?
Вьюга несла белый бред.
Два генерала бранили
Запаздывающий рассвет.

Звезды не меркли во взоре.
Рука привыкала к ружью.
Так выпьем за всех, стоящих в дозоре
И всех, замерзших в строю.

Матушка Императрица,
Ветер уже предрёк:
Фронт здесь будет к утру,
Снег залепит глаза
Всех петербуржских улиц,
Всех трамвайных дорог,
Всех фонарей, которым
Свет колеблет слеза.

Снег отогреет город,
Снег дарует тепло.
Лестница черного хода
Уж не прожжёт ладонь.
И наконец-то веки
Слипнутся тяжело
В городе, где без всадника
Вздыбился медный конь.

В городе, спящем замертво,
Где твой зимний дворец,
Где изумрудное небо,
Холод и глухота.
А вот когда снег выпадет,
Сбудется наконец,
Матушка Императрица,
Наша с тобой мечта.

Радость, пора собираться в дорогу,
Мы выйдем на трассу завтра с солнцем.
Ты уснешь в кабине дальнего рейса
И проснешься среди магнолий.

Мы будем пить дождь и есть в трактирах,
Мы будем спать в придорожных рощах.
Признаюсь, намедни в лесу я встретил
Старца майского Светозара.

Он ликом похож на птицу Финист,
Он смотрит на солнце и видит правду,
Он носит за поясом топор и флейту,
Он сказал мне, что …

Когда-нибудь я стану умнее.
Но, радость, вряд ли ты будешь рада.
Нет, скорее цветы обретут способность
Раскрываться с моего согласья.

А когда-то, когда буду старым,
И наступит мысль о покое,
Я приручу две-три пальмы
И обращу их в свою веру.

Они будут жить на берегах Волхва,
И местный мороз им будет не страшен.
Но это будет ой как не скоро,
А пока -
Короткий сон, и …

В стране Ыгыпет пыли пты,
Щебеча благостно и чудно.
Столь велелепной лепоты
Усегоды представить трудно.

Река объемистая Нил
Весь край Ыгыпский протекаей.
Ея злопастный коркодил
Весь день браздит летучей стаей.

Мужик их сущ зело страшон,
Яко дублён и недыханный.
А царь ыгыпский фараон
Повседу шастает безштанный.

Встречался хлопчик ефиёп
И нубиец встречамшись тоже.
Вот никогда не думал чтоб
Настоль диавольские рожи.

Шакал злонравен и дурён,
Срамна геена потаскушка.
Но так не все - вот, знамо, слон -
Вельми приятная зверушка.

В пустыни зной несчадно жгёт.
Песку хренскоко. Край есть вражий.
Ни куст там всуе не растет,
Ни ёксель-моксель кактус даже.

А бедуин в пустыне той
Вседень скакает с жарким пылом
И почивает не с жоной,
А с верблудом, альбо с кобылом.

А Израыльские края
Кедром увесистым богаты.
Там проживают еврея
Бо хитроумны и носаты.

Их поп рабин образно мудр,
Бо, бдя, вещает без умолку,
И обБожает свой Талмудр,
Хитро воздевши еромолку.

Бывал на Море мертвом, где
Вода густа, что носят в сите.
И я ступал по той воде,
Ровно любимый наш Спаситель.

Все встречны бабы до одной
Костлявы, тощи, ажно сини.
Ужасно хочется домой,
К своёй супруге Акулине.

Подьячий спит и схож с горой,
Покрывши харь бумагой писей.
Обеспокоенный жарой,
Аз умолкаю.
                  Дьяк Онисей.

Е. М.

О, сладкий миг, увы, минувших лет,
Когда впервые в тропиках Родезий
На фоне восхитительной Замбези
Я увидал твой черный силуэт.

И телеса - подобье древних гор,
И гладко бритый череп, и, отчасти,
Твой костяной отточенный топор
Внушили мне порывы дикой страсти.

Шли годы, бурь порыв сошел на нет,
Я бросил край мучительный и любый,
И позабыл твой черный силуэт,
Твои остроотточенные зубы.

Тянулись долго дни мои, я чах
В печали и тоске уединенья.
Я жил без божества, без вдохновенья
И без берцовой косточки в ушах.

Но сердце встрепенулось сладко вновь,
Я вспомнил африканский край мой милый,
Где ты, слоны, гориллы, крокодилы,
Где жизнь моя, и слезы, и любовь...

Н.З.

Пел тамтам угрюмо и тревожно.
Носороги шли на водопой.
Ты сказала мне, что невозможно
Стало разговаривать со мной,
Что моя циновка из отходов,
Мой раскрас не моден и не нов,
Что из боевых моих походов
Приношу я мало черепов,
Что мои родни тебя сожрали,
Что живешь, судьбу свою кляня,
И что белый Джонсон из крааля
Лучше и красившее меня.

Я кусал твои крутые плечи,
Я слезами горькими рыдал.
Все, что не доел я в этот вечер,
Доглодал ободранный шакал.

Большой Мешок с Руками
Лежал на тротуаре -
Противный, пыльный, душный,
А с виду - как простой.
Мешок лежал в засаде,
Уткнувшись в землю харей,
Улыбился он мерзко
Ушмылкою кривой.

Вокруг сновали люди
С заботами, делами -
Смеялись, веселились,
Жевали бутерброд -
Начальники и замы,
Колхозники с мешками,
Работники прилавка
И прочий наш народ.

И некто Н. Сергеев
Бежал домой с работы.
Про голубой вагончик
Он песню напевал.
И надо ж так случиться,
Что возле поворота
Мешок на тротуаре
Сергеев увидал.

Наивный как ребенок,
Подумал он: "Однако,
Отличная находка,
Вещица хоть куда".
Сергеев наклонился
К земле, кряхтя со смаком.
Остановись, безумец!
Погибнешь навсегда!

В мгновение мелькнули две челюсти - зубами
Впилися вероломно в Сергеева они.
Он в воздухе брыкался беспомощно ногами,
А челюсти жевали от шеи до ступни.

Никто не обернулся
На сдавленные звуки
Зло хрустнул позвоночник,
Смешались в тот же миг
Печенка, селезенка,
Желудок, ноги, руки.
Бедняга трепыхнулся
И вскорости затих.

И удовлетворенно
Вздохнул Мешок. Рыгая
Пополз он в подворотню,
Таща большой живот.
Переварив наутро,
Он сплюнет, матюгая,
Застежку, две запонки, очки…
И всё тут…
Вот.

Ты, кстати, зря смеешься,
Улыбишься напрасно,
Не веришь и зеваешь,
Спокойствие любя,
Поскольку ежедневно,
Поскольку ежечасно
Большой Мешок С Руками
,приятель,
Ждёт
ТЕБЯ.

Зима, крестьянин торжествует,
Всяк веселится - стар и млад.
Лишь дворник плачет и тоскует -
Он снегу первому не рад.
С утра натрескался он зелья -
Зажрал без закуси стакан.
Да плюс вчерашнее похмелье.
Итог - наш дворник снова пьян.
Вздыхает дворник и икает.
Сердешный, лапой трёт глаза,
А по щеке ползет скупая
Мужская чистая слеза:

"О, мать-природа, почему же
Несправедлива ты ко мне -
Засыпан двор, застыли лужи,
Блестят узоры на окне.
Не я ль как вол ворочал листья,
Не зная отдыха и сна?
Не я ль, могуч, весь двор расчистил?
А для чего? А на хрена?!.."
И, хлобыстнувшись в подоконник,
Он всем нутром возвыл: "АЫ!"
Друзья, когда рыдает дворник,
Снимите шляпу с головы...

! Он встанет, глянет в даль, утрётся,
Чеканным шагом вниз сойдёт.
Не гнётся дворник, лом не гнётся -
Он всё с пути к чертям снесёт!

!! Я знаю - уцелеть планете,
Я знаю - мир спасён от тьмы,
Пока есть дворники на свете
И есть у дворников ломы!

Смотрю я - и вижу, шалея -
В Москве, под Кремлевской стеной
Громада стоит мавзолея,
И тот мавзолеище - МОЙ.

На Лене, на Волге, на Пресне
Весь день, от зари до зари,
Поют все народные песни,
А песни, представьте, МОИ.

Колеблет полотнища ветер,
Играют оркестры, звеня,
Повсюду хорошие дети
Пример брать клянутся с МЕНЯ.

Так светел посев мой обширный,
Так сгинут гнильё и враньё -
Ведь борется форум всемирный
За дело, понятно, МОЁ.

Вот памятник МНЕ воздвигают.
МОЕЙ же отчизны сыны,
И к бронзе цветы возлагает
Посланец далёкой страны.

Он будет так строг и взволнован,
Он глянет мне прямо в глаза
И вымолвит звучное слово,
Красивое слово - ШИЗА.

Посв. К., Л., М., Н. и
Николаю Терентьевичу

Духов день был так бел -
Плыл в волнах поднебесного звона.
Председатель храпел,
Закатившись под бампер "газона".
Спал на лавке заезжий Крючков,
И кренясь от чего-то,
Крутолобый Терентий
В раздумьи глядел на ворота.

Он вдыхал терпкий запах,
Он пил его страстно и рьяно,
Он стремился запомнить
Цвет досок, неровность изъяна,
Личность каждой опилки,
Их мир без конца, без предела -
И голодная дрожь
Пробегала по мощному телу.

Незнакомые с бритвой,
Две скулы ворочались грубо,
То ль слова, то ль молитвы
Шептали упрямые губы,
Узловатые пальцы
Ласкали неровность забора,
И летела душа -
И душе не хватало простора.

Пел возвышенный кот
Оду жизни, любимой и дому.
Тополь рос без забот,
Потому, что не мог по другому.
Я рубаху рвану -
Я хочу, блин,
         вот так вот
                  с тобою,
О, лобастый Терентий
С загадочной русской душою.

Ко мне вчера приперся Пушкин
С глазами черными как сливы.
Кудрявый правнук Ганнибала
Пришел и сел на стул в углу.

Ему сказал я "добрый вечер",
Хотя, вообще-то было поздно,
За полночь, но не так уж часто
Такие гости у меня.

К тому же гений он, и в школе
Его мы много изучали,
Ну а про чудное мгновенье
Я даже знаю наизусть.

Да я и сам стихи слагаю
Про ночь, любовь и перестройку,
А друг мой, хиппи кучерявый,
Так тот фигарит - я тащусь.

Так что мы знаем Вас и ценим.
Чайку ли, Александр Сергеич?
Он посмотрел, вздохнул печально,
И в ночь бесшумно улетел.

Теперь сижу и размышляю -
Зачем поэт ко мне являлся?
Зачем глядел так непонятно?
Или сказать чего хотел.

Г. С. Е.

Мне третью ночь не спится,
Кошмары тут и там.
Мой друг, мне ночью снится
Большой сексопотам.

Проклятая зверюга
С безудержным лицом
Всё топает по кругу,
Всё стонет под крыльцом,
Всё просит, воет волком,
Вчера пролезла в дверь.
Я днем собрал осколки
И жду - а что теперь?

Ведь вопиёт зверюга
Ко мне во тьме ночной,
Что хочет стать подругой,
Что хочет быть женой.
Призывно вертит задом,
Моргает мне, сопя.

Нет, солнышко, не надо!
Я НЕ ЛЮБЛЮ ТЕБЯ!

Я - чистый и невинный.
Я - ангел во плоти.
Оставь меня, скотина!
Оставь
И уходи!

Мухобоительно порхая
Меж стен упругих четырех,
Нетяжимый как летний вздох,
О, ангел мой, жужжи, летая.

Комароборец молодой,
Своею саблей золотой
Ты пополам их рассекаешь
И благость на челе. Но знаешь,

Что думы тяготит мои?
Пройдут, пройдут златые дни,
Промчится лето быстротечно,

Все мухи улетят на юг,
И ты, увы, мой милый друг,
Порхать не сможешь так беспечно.

Люберецкому ПКиО с любовью

Поэма восьмивесельного бреда
В старинном парке лодочных культур,
Где в центре моря трепетная Леда
На лебеде. Обрывки партитур

Влекомы по раскидистым аллеям.
Там вечно озабоченный эсдек.
Там Маркс, шальными думами лелеем,
Там джаз, водой колеблемый, и век

Вдыхается на удивленье цельно.
А дважды в год, совместно иль раздельно,
Там прихожане с дивным постоянством.

Там всё - следы моих забытых ног,
Там мой дурацкий нос как козырёк,
Направленный куда-то в подпространство.

Рассветный луч едва позолотил
Воздетый палец башенного крана.
Всё спит - прокат сугробом плешь укрыл,
Спят жесть и медь, во сне бормочет странно
Предмет труда, чугунный идиёт,
Спит алюминь, озябшая до дрожи.
Из груды щебня с известью растет
Береза с удивительнейшей кожей.

О, милый друг, скажи, как ты попала
В наш дивный край мороза и металла?
Электрокара, злая как судьба,
Здесь выгибает крашеную спину,
А по утрам светает чугунина
С анфасом мавританского раба.

1991

Я лежу на стене, я доволен собой.
Дождь идет надо мной, снег идет надо мной.
Жаркий солнечный луч досаждает вдвойне,
Но я буду лежать на стене.

Приходил участковый милиционер,
Также военкомат, также психдиспансер,
Также маршал Буденный на белом коне.
Но я буду лежать на стене.

Приезжал грозный танк, тарахтел под стеной.
Двадцать восемь держав угрожали войной.
Но пускай хоть ракетой ударят по мне -
Все ж я буду лежать на стене.

Коль придет Страшный Суд - Бог ко мне снизойдет,
За грехи осуждать меня страшно начнет.
Но уж с ним-то поймем мы друг друга вполне -
И я буду лежать на стене.

С. А.

Я был сегодня, девочка моя,
В той местности, где мы с тобой венчались.
Луч света золотил осенние поля,
Наш дуб стоял как князь. Едва шептались
Последние листы в его кудрях.
Покой и угомон царил в лесах.
Земля дышала ровно и глубоко.
Под ясным небом воцарилась тишь.

Сейчас ты, к сожалению, далёко.
Там поздно, ты уже, наверно, спишь,
И грезишь, может быть, о нашей встрече.
Пусть ляжет теплота тебе на плечи.
Спи, девочка, спи, милый ангел мой.
Во всей Вселенной вера и покой.

С.А.

Сентябрь - время страсти.

Конвойный подаст докурить
и можно, покуда готовят оружие к залпу,
немного пожить, задыхая махорочный дым
и искоса глядя в глаза:
ну еще хоть чуть-чуть,
пожалуйста, а?.. Две затяжки... одну...
Почему-то
ты раньше не слышал как сладостно время на вкус

Сентябрь - время страсти.

Пора собираться на юг.
Над северным морем густеют студёные ветры.
Природа, светло улыбаясь, отходит ко сну.
Колодезь кричит словно птица.
А дома, на юге,
еще можно жить дней пятнадцать не зная зимы,
и только потом быть накрытым домашним арестом.

А именно в ночь перед битвой поют соловьи
такие пьянящие трели.
Белеет рассвет
и хочется слушать и слушать.
Но день уже близок,
а днем будет гибель
в сраженьи.

...Сентябрь - время страсти
Сравненный с чахоточной девой, готовой увясть,
Расписанный тонкими красками старых поэтов.
В сияющем небе два облака - две запятых.
Лист тонко звенит,
совершая воздушные пляски
и радуясь новому, краткому
чувству полета.

Сентябрь - время страсти.

...В пространстве везде и всегда
Разлито великое знание.
Вдруг присмотревшись,
заметишь, что истинно так .
Очень странно - как раньше
Не знал эту правду, хотя и вдыхал полной грудью?
Ты слышишь - со звоном в душе опадают замки,
На ощупь из погреба сердца выходит любовь,
Весьма удивляясь тому, что все двери открыты.
Выходит на свет и становится тем, чем должна
и быть.
Онемевшие в вечном молчании губы
пугливо исследуют чуждое слово "люблю"
и быстро к нему привыкают.
               Нет смысла в сомненьях,
как будто так было всегда.

               До конца сентября
скрестить пути странствий
            отправить все письма,
               убрать
весь мусор в домах,
         и смотреть как пространство, взрываясь
багряным салютом листвы, устремляется к солнцу,
над миром земным раскрывает свой сказочный зонт
и, тихо пылая,
         становится,
                  станет незримым.

Время, когда вырастают дети для войн,
Время, когда волчий вой,
Слышимый из соседнего леса,
Свидетельствует лишь о морозе,
Время, когда слово "железо"
Ассоциируется с бороной.

Время, когда замышляешь на годы вперед,
Время, когда знаешь - старость произойдет,
И станет причиной смерти. Причиной жизни
Станет неторопливость, сытость, покой.
Беседа с соседом не прекратится, покой
Не закатится солнце, или же дождь не брызнет.

Сторожевая собака не доедает кость.
Видишь идущего полем - предполагаешь: "гость".
Праздники похожи на сытых чаек,
Греющихся на солнце заполдень. Злость
Относится к категории необычных чувств,
Слова беседы вытекают из уст. В
Воздухе запах прелой листвы - это
Проходят дни, имеющие будний вид,
И время плавно скользит, скользит
Вверх-вниз по склонам зимы и лета.

1998

Я пил воду из тихой реки,
Припадая губами к воде.
Я касался воды, и круги
Отмечали следы моих губ.
Я читал направленье пути
По холодной Полярной звезде.
Я беседовал с шумом, и шум
Был не ласков ко мне и не груб.

Я следил за истоками рек,
Я записывал строки дорог.
Я искал истребленный народ,
Я встречал побеждающий май,
И зеленой рукой врачевал
Мои раны расслабленный йог,
И ворчливый хозяин болот
Не пускал в свой нехоженный край.

Новорожденный солнечный диск
Мне поил красным светом глаза.
Бередил растревоженный ум
Новорожденный коготь луны.
В приднепровских долинах крылом
Накрывала слепая гроза.
Беломорская белая ночь
Навевала бессонные сны.

Отступал, но не смог отойти.
Возжелал - утолиться не смог.
Пел - был бог. Пил - был пьян. Взмыл - был птах.
Зрел зарю, зрея, злак. Не свернуть -
Как огонь, что родит сам себя,
Как вода всех текущих дорог,
Как мой русый небесный чертог
И земной скоморошеский путь.

Весь день сидеть у костра,
Читать книги о людях,
Что может быть слаще
Отсутствия в мире,

Что может быть веселее
Трехминутного ливня,
Приближение которого
Ты заметил еще с горизонта

Если закончится день -
Ночь будет теплой,
Если закончится май -
Июнь будет лучше,

Если закончится жизнь -
Настанет другое время.
Если закончится все -
То это неправда.

Ветер бродит по лесу,
Бродит без цели.
Слышно как он шуршит
Животом по нашему дому,

И уползает дальше,
Весь в своих проблемах,
А мы еще через час
Отправимся в город.

В городе нас ждет чай
И три раза ночью.
В городе нас ждет время,
И это время наше.

Мы разольем время
В узкие бокалы,
И выпьем его, сидя
Вдвоем, на окне, под утро.

1997