Громов Д.В. Образ "эсхатологического нашествия" в восточнославянских поверьях в древности и современности // Этнографическое обозрение. 2004. № 5. С. 20-42.

Д.В. Громов

Образ «эсхатологического нашествия»
в восточнославянских поверьях в древности и современности

Объектом нашего исследования являются некоторые восточнославянские поверья, в которых те или иные исторические события рассматриваются как знамения приближающего Конца света. А именно, поверья, говорящие о предваряющем Конец света вторжении некой агрессивной силы (далее — «эсхатологическое нашествие»). Обычно «эсхатологическое нашествие» предполагает наличие двух составляющих: некого лидера (демона или человека, в христианстве это Антихрист) и его помощников (этнической или социальной группы). «Эсхатологический народ», пришедший перед Концом света, может быть как «внешним», так и «внутренним» врагом (как агрессором, нападающим на общество извне, так и агрессивной группой, зародившейся в недрах самого общества).

На настоящий момент опубликовано уже довольно много работ, рассматривающих механизмы формирования эсхатологических мифов. Эти работы рассматривают как историческое развитие эсхатологических воззрений[1], так и особенности эсхатологического мышления в рамках конкретных культурно-исторических групп (например, в первобытном обществе[2], в средневековой Европе[3], в среде русских староверов[4] или современных сектантов[5]). Уделялось внимание и социально-психологической составляющей проблемы[6].

В данной статье мы ставим перед собой следующие задачи: 1) проследить и выявить закономерности процесса вовлечения новых исторических реалий в мифологему «эсхатологического нашествия» (на материале восточных славян); 2) определить, являются ли рассмотренные нами факты исключительно отображением библейской эсхатологии, или же это - частный случай более длительной восточнославянской эсхатологической традиции, имеющей архетипические корни.

На протяжении многих веков основное влияние на мифообраз «эсхатологических народов» в Европе оказывали библейские и евангельские тексты. Священные Писания уделяют большое внимание эсхатологической тематике, и, помимо прочего, неоднократно упоминаются некие народы, нашествие которых будет знаменовать собой конец света[7].

С развитием христианства сложилась тенденция ассоциировать внешних агрессоров, представляющих опасность для христианских государств, именно с «эсхатологическими» библейскими народами. Примечательно, что библейские тексты провоцировали эту мифотворческую тенденцию: толкование некоторых эсхатологических пророчеств, содержащихся в библейских текстах, выводило на конкретные даты наступления Конца Света. Такими «критическими» годами считались 492, 1000 и 1492 годы — в Европе эти даты (особенно две последние) сопровождались эсхатологическим психозом и, помимо прочего, ожиданием прихода «эсхатологических народов»[8]. Так, нам кажется достаточно вероятной неоднократно высказывавшаяся гипотеза о том, что и принятие христианства на Руси частично было вызвано эсхатологическими настроениями, охватившими Европу в преддверии 1000 года[9].

Ввиду общего эсхатологического настроя, начиная с Евсевия Памфила и на протяжении всего средневековья существовала тенденция отождествлять библейские народы Гог и Магог со враждебными племенами[10]. Так, в Византии в качестве «эсхатологического народа», предваряющего наступление конца света, рассматривались славяне. Помимо прочего, такая привязка обуславливалась тем, что среди эсхатологических персонажей в Библии был назван «князь Рош»[11]. Созвучие «Рош-Рус», а также а также дерзкие и жестокие набеги входящих в силу славянских князей привели к тому, что, начиная с IX века, библейское «Рош» неизменно связывалось именно с дружинами руссов[12]. С принятием христианства традиция отождествлять внешних агрессоров с библейскими «эсхатологическими народами» перешла на Русь.

Очень большое влияние на развитие эсхатологических представлений у восточных славян оказало византийское «Откровение Мефодия Патарского». Это — труд анонимного автора, вероятно IV в н.э., неправильно приписываемый Мефодию, епископу города Патар в Ликии (в Малой Азии, III-IV вв.) В «Откровении…» повествуется о событиях мировой истории от Адама и до конца мира, ожидавшегося в седьмой тысяче лет от «сотворения мира». Помимо прочего, в «Откровении Мефодия Патарского» написано: «На коньчину бо седмыа тысяча разоритися царство Перьсьско, и тогда изыидеть племя Измаилево отъ пустыня Етрива, и ишедъше ис пустыня соберутся вси вкупе… и власти почнуть до входа и до исхода севернаго и до востока и запада и будуть вси под властию их… и престанеть служба Божия и устанеть всяка песнь церковная и будуть жерци, акы людие, в время то, рекше в седмый век…»[13]

К средневековой Руси, видимо, можно применить слова, которые историк М. Блок сказал относительно европейского средневековья: «Картина последней катастрофы, неотделимая от всякого христианского образа Вселенной, вряд ли еще когда-нибудь так сильно владела умами»[14]. Первым известным нам народом, которому славяне приписывали эсхатологические черты, были половцы. Автор «Повести временных лет», описывая набег половцев (1096 год), пускается в эсхатологические рассуждения: «Вышли они из пустыни Етривской между востоком и севером, вышло же их 4 колена: торкмены и печенеги, торки, половцы. Мефодий же свидетельствует о них, что 8 колен убежали, когда иссек их Гедеон, да 8 их бежало в пустыню, а 4 он иссек. (…) А Измаил родил 12 сыновей, от них пошли торкмены, и печенеги, и торки, и куманы, то есть половцы, которые выходят из пустыни. И после этих 8 колен, при конце мира, выйдут заклепанные в горе Александром Македонским нечистые люди»[15].

Эсхатологические черты приписываются не только половцам, но и одному из их предводителей — хану Боняку. Летопись присваивает ему характерный эпитет — «шелудивый»: «…Приде второе Бонякъ безбожный, шелудивый, отай, хыщникъ, к Кыеву внезапу…»[16] Говорится также и о демонических способностях хана: «…Яко бысть полунощи, и вставъ Бонякъ отъеха от вой, и поча выти волчьскы, и волкъ отвыся ему, и начаша волци выти мнози. Бонякъ же приехавъ поведа Давыдови, яко «Победа ны есть на угры заутра».[17]

Образ хана Боняка сохранился в фольклоре XIX-ХХ веков: он неоднократно упоминается в украинских легендах[18] и сказках[19]. Например, П. Кузьмичевский дает (со ссылкой на польский этнографический источник) следующее обобщение: «Когда татаре заняли княжество Галицко-Владимирское, во главе их стоял тот страшный Шелудивый Буняк, полудемон, с паршами, шелудями на голове, с веками длинными до земли, которые слуги его поднимали, по его приказу, золотыми вилами, и с открытым брюхом»[20]. Под «шелудивостью» понимаются некие знаки на голове Боняка[21], и это явно рассматривается как черта Антихриста. Действительно, в Откровении от Иоанна упоминаются знаки («имена богохульные», след «смертельной раны», «начертания») на голове Антихриста и его сподвижников[22]. Как следствие, всевозможные знаки на голове маркируют в восточнославянском фольклоре отрицательных персонажей. Например, согласно закарпатской апокрифической легенде, когда родился Иуда, мать в качестве метки всадила ему под кожу на голове золотую шпильку[23]. К этому же ряду, возможно, стоит отнести и упоминавшуюся в летописи «язву» на голове полоцкого князя-колдуна Всеслава Брячиславича[24].

Другой эсхатологической чертой фольклорного Боняка являются упоминающиеся во многих текстах специфические глаза: их взгляд смертоносен, глаза закрыты тяжелыми веками. В славянской мифологии действительно известен хтонический персонаж, обладающий подобными чертами — Вий.

В науке дискутируется вопрос: является ли Вий плодом воображения Н.В. Гоголя[25], или же писатель использовал для сюжета уже существующий мифообраз[26]. В пользу второй точки зрения говорит наличие большого количества — около пятидесяти — фольклорных текстов, в которых присутствует персонаж, наделенный определяющей чертой Вия — убивающим взглядом и/или тяжелыми веками (ресницами). В основном это тексты славянского происхождения, с сюжетом Гоголя они почти никак не связаны.

На Западной Украине сохранились эсхатологические легенды, в которых основным разрушающим персонажем является «виеподобное существо», обладающее убивающим взглядом (что видно из его имени Гаргон)[27]. Хотя в легендах заметно немалое христианское влияние, но в целом они, несомненно, являются параллелью скандинавскому мифу о Рагнарёке и авестийским эсхатологическим мифам.

Аналогичное смешивание христианского и языческого эсхатологических пластов встречается не только у славян. Например, в ирландской саге «Битва при Маг-Туиред» («Cath Maige Tured») присутствует образ «виеподобного» Балора, предводительствующего фоморами[28]. Нам не известны тексты, соотносящие народ фоморов с Концом Света, однако, с ними связано полное перерождение мира в один из моментов его развития[29] и с определенными оговорками их можно признать «эсхатологическим народом»[30]. Сходство мифологических пар «Боняк+половцы» и «Балор+фоморы» не является заимствованием с той или иной стороны — надо полагать, сходные мифообразы сформировались благодаря сходным мифотворческим процессам.

Интерес вызывает отрывок из «Повести временных лет», датируемый исследователями 1114 годом[31]. Данный отрывок интересен, помимо прочего, тем, что в нем не только зафиксированы эсхатологические поверья, но и описан момент их передачи от человека к человеку. Некий новгородец пришел к летописцу и поведал ему «рассказ очевидца», вернувшегося из далекой северной экспедиции. Образованный летописец, в свою очередь, авторитетно подтвердил истинность этого сообщения, подкрепив свою авторитетность ссылкой на солидные книжные источники. Из данного отрывка следует, что к тому времени эсхатологические поверья уже были разделены на два слоя — фольклорный и книжный. Причем если фольклорный слой и имел корни в книжности, то это было уже забыто.

Примерно в XV веке эсхатологические легенды на Руси получили подкрепление со стороны художественной литературы. Имеется в виду перевод на русский язык романа «Александрия», содержащего, помимо прочего, эсхатологические мотивы. «Александрия» была создана или в греческих землях, или в Сербии; она впитала в себя большое количество как книжной, так и фольклорной информации. Впоследствии «Александрия» была переведена на многие европейские языки — роман был популярнейшим чтением в Средние века, да и в начале Нового времени.

Эсхатологические мотивы появляются в одном из фрагментов «Александрии»[32]. В нем повторяется все тот же мифологический образ: народы Гог и Магог («готти и маготи») заключены в скалах; хотя это и не указано в тексте романа, но предполагается, что их выход на волю состоится в конце времен.

В списке XVIII века, отрывки из которого опубликованы Ф.И. Буслаевым, содержится интересная деталь. Указано, что Александр Македонский, прежде чем заключил северные народы в скалах, гнал их «до высокихъ и великихъ гор, иже Холми и Сивери зовутся»[33]. Мы не встречали в других просмотренных нами списках «гор Холми», тексты ограничивались указанием только на «горы Сивери». Не исключено, что очередной переписчик романа решил выступить и как редактор — внести в текст географическую определенность. Он и внес в данный фрагмент «горы Холм», в которых угадывается далекий и более чем смутно известный переписчику северный город Холмогоры. Таким образом, переписчик-редактор поместил эсхатологические народы примерно туда же, куда их в начале XII века помещали Гюрята Рогович и летописец — на дальнюю северную окраину европейской части России[34].

После нашествия половцев военные бедствия неоднократно вызывали к жизни легенды об «эсхатологическом народе». В XIII веке с народами Гог и Магог сравнивались пришедшие из восточных степей татаро-монголы[35]. В компилятивном Тверском сборнике данный пассаж повторяется, татары при этом называются «безбожными моавитянами»[36]. Однако, пересказывая текст предыдущего автора, тверской летописец делает особый вывод: «Но все это случилось не из-за татар, а из-за гордости и высокомерия русских князей допустил бог такое»[37]. Вообще, мнение о том, что нашествие татар является следствием греховности русских, высказывалось в средневековых русских текстах неоднократно[38]. Данная трагедия рассматривалась средневековыми авторами не только как военно-политическое, но и как религиозное событие — такой подход, по сути своей, эсхатологичен. Примечательно, что в летописях того времени описания татарского разорения перекликается с христианскими эсхатологическими текстами: «Тогда (…) убежали в дальние земли, а иные спрятались в пещерах и расщелинах земных. (…) Из тех, кто скрывался в горах, и в пещерах, и в расселинах, и в лесах, мало кто уцелел»[39]. Эсхатологические мотивы просматриваются и в книжных легендах о разорении войсками Батыя города Китежа: «И сей град Большой Китеж невидим стал и оберегаем рукою божиею, — так под конец века нашего многомятежного и слез достойного покрыл господь тот град дланию своею. И стал он невидим по молению и прошению тех, кто достойно и праведно к нему припадает, кто не узрит скорби и печали от зверя-антихриста»[40].

В XIV-XV веках вблизи от южных границ Руси появился очередной опасный враг — турки. Согласно свидетельству польского историка XVI века Михея Стрыйковского во многих славянских землях (также как в ряде других европейских государств) они воспринимались как «эсхатологический народ»[41]. Впрочем, хотя эсхатологические настроения на Руси во второй половине XV века и существовали[42], но восточнославянские тексты, толкующие турков как «эсхатологический народ», нам не известны. Возможно, на этот раз волна ужаса задела восточнославянские земли только краем, прокатившись через территории южных славян, Чехию, Польшу.

В период Смутного времени, когда под сомнением было существование самой русской государственности, эсхатологические легенды получили новое развитие. Автор одного из исторических сочинений того времени пишет: «И збышася Евангельское Христово слово, якоже речеся: «Восстанет царьство на царьство, язык на язык, и будут труси и пагубы и страхования по местом»; и мнози падут от меча. (…) И Пророческое глаголание в дело прииде, еже рече: «Боже, приидошя языцы в достояние Твое, и оскверниша церковь святую Твою…»[43] Лжедмитрий воспринимался как предвестник Антихриста, а предводительствуемые им польско-литовские войска — как «эсхатологический народ»: «Воста предтеча богоборного антихриста (…) И испросив помощь у Литовского короля еже ити с воинством на великую Россию»[44]. Находились эсхатологические толкования и для других реалий того времени. Так, жена Лжедмитрия Марина Мнишек сравнивалась с «вавилонской блудницей»[45], макет некого животного, выставленный в Кремле — со Зверем, упомянутым в Откровении от Иоанна[46].

Конечно, писатели XVII века были не столь доверчивы, как автор «Повести временных лет» — они дистанцировались от эсхатологических легенд. Кроме того, многие процитированные сочинения о Смутном времени были созданы уже после восстановления государственности, когда опасность локального «конца света» уже миновала. Показательно, что некоторые авторы, пользуясь художественной традицией того времени, рассмотрели победу над смутой как Божеское торжество, предотвратившее мировую катастрофу. Так, в одном из текстов говорится о пророчестве, высказанном от имени Господа во время сбора ополчения в Нижнем Новгороде: «Аще не послушают и не поверят слову моему, и Аз духом своим святым потоплю Московское государство, и все российское государство, и всего мира не пощажу, ни старого, ни малого за неверие их»[47].

Возможно, изменение «эсхатологической» позиции церковных писателей XVII века в сравнении, скажем, с авторами XIII века продиктовано изменением официальной православной концепции по этому вопросу. Изменение точки зрения церкви произошло в конце XV века. Как мы уже упоминали, в 1492 году Европа была охвачена эсхатологическим психозом — все ждали Конца света, который должен был случиться в этот год согласно пророчеству, содержащемуся в Библии[48]. Однако, Конец света не настал, «суеверные успокоились, увидели, что земля стоит, и небесный свод не колеблется»[49]. Это событие и послужило переломным моментом для изменения «эсхатологической концепции» официального православия: «Церковь стала доказывать (вначале довольно робко и предположительно, а затем, после несостоявшейся в 1492 году гибели человечества, твердо и определенно), что «никто не весть числа веку» и установить точную дату конца мира невозможно»[50]. Данная концепция впредь служила церкви для борьбы с сектантскими «дързостями» и массовыми суевериями[51].

Показательно сравнение субъективного восприятия приведенных выше сообщений их же авторами. Летописец XII века с полной серьезностью рассуждал о возможном вторжении «эсхатологического народа». Автор XIII века, говоря об «эсхатологичности» татар, высказывался осторожнее, ссылаясь на мнение неких «премудрых людей, которые разбираются в книгах», но при этом и добавлял применительно к захватчикам: «Мы же не знаем, кто они такие». В XVII веке авторы и вовсе отстранялись от эсхатологической тематики. Как мы увидим, в более поздние времена писатели и историки ограничивались только пересказом поверий, существующих среди населения, причем часто говорили об этих поверьях с иронией.

По-видимому, довольно отстраненные упоминания авторами XVII века эсхатологической тематики являются только малой (и заметной благодаря письменной фиксации) частью эсхатологических легенд того времени. По крайней мере, обращает на себя внимание большое количество фольклорного материала об эсхатологии Смутного времени, фиксируемого в ХХ веке. Необходимо отметить, что эсхатологические легенды к тому времени серьезно изменились. Более трехсот лет спустя было бессмысленно связывать польско-литовское нашествие с Концом света, поэтому старые легенды переформировались — интервенты начали рассматриваться как сила, разрушившая существовавший уклад, что привело к развитию нового уклада[52].

Возможно, текстологические параллели между легендами о «нашествии литвы» и эсхатологическим фольклором не случайны. Так зимой 1998 г. на западной окраине Вологодской области нам довелось встретить легенду о том, что после нашествия поляков осталось так мало людей, что «все они могли уместиться на одном бревне»[53]. За полгода до этого на южной границе той же Вологодской области мы слышали мнение о том, что при конце света «на одном бревне будут все люди сидеть»[54].

В конце XVII — начале XVIII века в России появляются качественно новые эсхатологические легенды. Если раньше в качестве «эсхатологических народов» выступали некие враги, пришедшие извне (половцы, татары, поляки, литовцы), то теперь таковым является внутренний враг. В качестве такого врага воспринимался царь Петр I[55], который взялся «преобразовывать варварскую Россию варварскими методами». Жестокие репрессии царя-реформатора, слом традиционного уклада жизни усугублялись тем, что в России продолжался церковный раскол — по этим причинам  Петр I воспринимался особенно в старообрядческой среде как Антихрист, или предтеча Антихриста, а военные, приводящие в исполнение его указы, заняли место «эсхатологического народа». Впервые (по крайней мере, по имеющимся у нас данным) в народном сознании стало актуальным библейское пророчество о том, что при Конце света «пойдет брат на брата».

Еще одним «внутренним эсхатологическим врагом» в XVIII веке оказался Емельян Пугачев. В.И. Даль в воспоминаниях о Пушкине рассказывает, как во время поездки в оренбургские степи поэт познакомился со старой казачкой, помнившей Емельяна Пугачева лично. Кстати, стоит упомянуть, что образ казака-самозванца на тот момент уже приобрел эпически-легендарные черты: «Ему указали, где стояла изба, обращенная в золотой дворец, где разбойник казнил нескольких верных долгу своему сынов отечества; указали на гребни, где, по преданию, лежит огромный клад Пугачева, зашитый в рубаху, засыпанный землей и покрытый трупом человеческим…» Пушкин дал старухе на прощание червонец, что вызвало недоумение у местных жителей и способствовало возникновению страшных подозрений. В результате «казаки на другой же день снарядили подводу в Оренбург, привезли старуху и роковой червонец и донесли: «Вчера-де приезжал какой-то чужой господин, приметами: собой невелик, волос черный, кудрявый, лицом смуглый, и подбивал под «пугачевщину» и дарил золотом; должен быть антихрист, потому что вместо ногтей на пальцах когти»»[56]. Пушкин, который, кстати, действительно растил на руках длинные ногти, «много тому смеялся», однако, не расценил данный курьез как нечто, имеющее научную значимость. По крайней мере, история о том, как его приняли за «антихриста» не была отражена в записях поэта. Насколько можно судить по литературным источникам, эсхатологический фольклор в XIX веке был распространен крайне широко в самых разных слоях общества и воспринимался как нечто само собой разумеющееся.

Емельян Пугачев стал продолжателем этой традиции, переняв эсхатологические черты от предшественника — Стеньки Разина. В середине XIX века под Царицыном Н.И. Костомаров записал рассказ 110-летнего старика, который собственными глазами видел казака-самозванца: «Тогда иные думали, что Пугачев-то есть Стенька Разин; сто лет кончилось, он и вышел из своей горы… Стенька — это мука мирская. Это — кара Божья. Он придет, непременно придет… Ему нельзя не прийти»[57].

В XVIII веке в круг эсхатологических легенд втягивается участник украинского национально-освободительного движения Семен Палий. Согласно легендам, он не погиб, а живет где-то «на острове», в окружении своего войска. Каждый раз, когда месяц молодой — и он молод, когда месяц стареет — и он стареет; омоложение переносится и на его войско. Палий будет так жить до Конца света[58]. Легенда о Палии выделяется из легенд подобного типа тем, что Палий, как и хан Буняк, находясь в заключении, приобретает черты «виеподобного существа». Согласно одному из вариантов легенды, «на ньому лепу на цілий аршин, а брови так йому одросли, що треба було трійчатки вила, щоб підняти їх уверх»[59]

В качестве варианта рассматриваемых нами мифологических представлений об «эсхатологических народах» необходимо рассмотреть поверье о неком демоническом персонаже, временно ограниченном в действиях и находящемся под землей. Выход этого персонажа на поверхность может быть связан либо с Концом Света, либо с «Концом Света наоборот» — т.е. с неким активным и агрессивным действием, направленным на разрушение порочного положения вещей и достижение позитивного результата (например, победы над поработителями, местью и т.д.). Так же, как и поверья о «виеподобном существе», эти представления коренятся в язычестве, они восходят к представлениям о потенциальной силе, кроющейся под землей.

Часто подобные легенды «притягивают» к себе реальных исторических деятелей, с чьими именами связаны общественные потрясения, войны: Степаном Разиным, Гришкой Отрепьевым, гетманом Мазепой, Ванькой Каином, А.В. Суворовым[60], Олексой Довбушем[61]. Часто помимо главной фигуры упоминаются и его помощники — войско, которое будет сопровождать героя при выходе его на свет. Подобные поверья встречаются не только у славян, но и у многих индоевропейских народов, причем, опять же, в круг поверий о демонических существах, до поры ограниченных в возможностях и закованных в подземелии, часто включаются исторические личности. На Кавказе подобные легенды привязываются к имени императора Ираклия и Михаила III, в Италии — Фридриха I и Фридриха II Гогенштауфена, в Германии — Барбароссы, Карла Великого, Дитриха-Теодориха[62], в Англии — короля Артура.

Легенды об «эсхатологических» исторических деятелях, заключенных в подземелии, ограничиваются XVIII веком. Старые легенды данного типа пересказывались и в XIX-XX веках, однако, новые фигуры туда уже не вводились. Последним из известных нам восточнославянских исторических деятелей, «удостоившихся чести» занять место главного героя в легендах данного типа, был Тарас Шевченко, который, якобы, не умер, а «находится в Сибири, прикованный к столбу, что столб этот уже подгнил, а когда сгниет совсем, то Шевченко воротится к своим»[63]. По-видимому, вырождение данных мифологических представлений (также, как и представлений о «виеподобных существах») связано с общим забыванием дохристианского мифологического пласта.

Корни представления о некой персонифицированной Силе, закрытой в подземелье, можно найти как в язычестве, так и в христианстве. Применительно к эсхатологической тематике можно вспомнить упоминания о скованности некоторых смертоносных персонажей, с освобождением которых будет связан Рагнарек. В христианской традиции легенды о закованном в подземелье эсхатологическом персонаже (и «эсхатологическом народе») перекликаются со следующим фрагментом:

«Увидел я Ангела, сходящего с неба, который имел ключ от бездны и большую цепь в руке своей. Он взял дракона, змия древнего, который есть диавол и сатана, и сковал его на тысячу лет. И низверг его в бездну, и заключил его, и положил над ним печать, дабы не прельщал уже народы, доколе не кончится тысяча лет; после же сего ему должно быть освобожденным на малое вроемя. (…) Когда же окончится тысяча лет, сатана будет освобожден из темницы своей и выйдет обольщать народы, находящиеся на четырех углах земли, Гога и Магога, и собирать их на брань; число их — как песок морской»[64].

Тот же образ смертоносного Антихриста, скованного в подземелье и стремящегося выйти оттуда во главе «эсхатологического народа», встречается в одной из песен, посвященных Отечественной войне 1812 года: "Бонапарты — люты звери // Отворили адски двери…"[65]

Надо сказать, что в фольклоре восточных славян часто встречается описание ада, крепко запертого на непроницаемые двери; выход Антихриста и бесов за пределы ада ассоциируется с Концом света или с бедствиями (в том числе военными). Например, в одной из эсхатологических легенд: «Архангел и прогнал Сатану в ад. И с тех пор он стал проживать там. <…> Но недолго Сатана сидел на своем месте. Снова изломал он адские двери и вышел на землю»[66]. Примечательно, что во многих приведенных выше текстах, имеющих эсхатологический характер, упоминается некая преграда (стена, скала, гора), имеющая крепко закрытую дверь и, иногда, окно — за этой стеной «до поры, до времени» замурованы «эсхатологические народы». Так, согласно «Повести временных лет», «эсхатологические народы» заключены в скале и могут лишь подавать знаки через «оконце малое». Сходный образ присутствует и в «Александрии». К этому же ряду можно причислить упоминавшиеся выше легенды об агрессивных мифологических персонажах, скрытых в подземелье. Наконец, Михей Стрыйковский, описывая приближение «эсхатологических» турок, также говорил о некой дырявой стене, из-за которой турки присматриваются к польским землям; по-видимому, историк ссылался все на тот же мифообраз.

Отечественная война 1812 года вызвала появление большого количества эсхатологических поверий. Например, историк Л. Васильева пишет:

«Среди простонародья, почти сплошь неграмотного, мещан и купцов о Наполеоне ходили фантастические слухи. Французы, якобы, оставив христианскую веру, изобрели себе Бога «Умника» (религия Разума) и рабски ему поклоняются.

Говорили, что Франция вся предалась Антихристу, избрав себе в полководцы его сына «Аполиона»; он по звездам угадывает будущее, знает когда начать и кончить войну; жена этого чародея колдунья, заговаривает огнестрельное оружие, противопоставляемое мужу, и французы побеждают.

Грамотные простолюдины носились с девятой главой Апокалипсиса, где якобы упоминается «Аполион-антихрист».

Нашелся ученый — в письме на имя генерал-губернатора показывал, что в «зверином числе» 666, о котором упоминается в Откровении Иоанна Богослова, сокрыто имя Наполеона.

Знаменательным казалось, что со времени основания Москвы прошло 665 лет.

Воссияла на небе «власатая» комета.

«Быть великой войне!» — решил народ московский.

Об этой комете, вызвавшей тревожные толки, подробно повествует московский старожил П.Г. Кичеев: «Всего больше занимала меня в то время комета, появившаяся незадолго до нашествия на Москву неприятеля; я по вечерам всегда любовался ею. Эта комета была замечательна по блестящему хвосту, и ее-то Наполеон называл своей счастливою звездою и путеводительницей в Россию»[67].

В XIX веке эсхатологический фольклор, как показывает русская художественная литература, не исчезает. Далекие враждебные народы, с которыми Россия вступает в военные конфликты, по старинке демонизируются и занимают место в эсхатологических поверьях. Так, показательно описание немирных кавказских горцев, встречающееся в одном из «военных» рассказов Л.Н. Толстого, которые отличаются своей документальностью в описании военного быта и близки к жанрам репортажа или этнографического описания. На привале солдат-балагур рассказывает товарищам, как он побывал в отпуске в родной деревне и какие байки рассказывал односельчанам. По его рассказам, Кавказ должны были бы населять совершенно демонические народы: «Есть такие тавлинцы, что в каменных горах живут и камни замест хлеба едят. Те большие, …ровно как колода добрая, по одному глазу во лбу, и шапки на них красные, вот так и горят…»[68] Солдат такие рассказы очень даже веселят, а вот жителям далеких русских деревень они, видимо, кажутся не смешными, а правдоподобными и странными. Народности далекого Кавказа, где идет война, воспринимаются как представители иномирья. Очень кстати оказывается и наличие на Кавказе гор — если учесть, что «эсхатологические народы» во многих легендах издревле описывались именно как заключенные в каменных горах.

Упоминание демонических тавлинцев у Толстого не случайно: в том же рассказе он дает еще одну интересную оценку Кавказа — но на этот раз принадлежащую не солдатам и крестьянам, а образованному офицеру, дворянину:

«- Для чего же вы пошли служить на Кавказ, — сказал я: — коли Кавказ вам так не нравится? — Знаете, для чего, — отвечал он с решительной откровенностью: — по преданию. В России ведь существует престранное предание про Кавказ: будто это какая-то обетованная земля для всякого рода несчастных людей. (…) В России воображают Кавказ как-то величественно, с вечными девственными льдами, бурными потоками, с кинжалами, бурками, черкешенками, — все это страшное что-то, а, в сущности ничего в этом нету веселого…»

Л.Н. Толстой противопоставляя два мнения, подводит читателя к мысли, что у представителей разных сословий русского общества наблюдается сходное восприятие Кавказа — они видят его как некое иномирье, мистическое пограничье, зону за рубежом, отделяющим «свое» от «чужого». Только наивные неграмотные крестьяне при этом населяют иномирье сказочными и эсхатологическими персонажами, а дворянин рефлексирует свое восприятие.

Персонажи одной из комедий А.Н. Островского, пересказывая досужие слухи, распространенные среди московских обывателей, упоминают и эсхатологические легенды.

«Ничкина: Вы читаете газеты?

Бальзаминов: Читаю-с. (…)

Ничкина: Вот я у вас хотела спросить, не читали ли вы чего про Наполеона? Говорят, опять на Москву идти хочет.

Бальзаминов: Где же ему теперь-с! Он еще внове, не успел еще у себя устроиться. Пишут, что всё дворцы да комнаты отделывает. (…)

Ничкина: Да вот еще скажите вы мне: говорят, царь Фараон стал по ночам с войском из моря выходить.

Бальзаминов: Очень может быть-с»[69].

А.Н. Островский вводит в разговор своих персонажей эсхатологический мотив о народе, выходящем в конце времен из заточения. В данном случае, в качестве эсхатологического народа выступает библейский «царь Фараон с войском», скрытый под волнами Красного (Чермного) моря[70]. Показательно, что пересказ этого бредового слуха не вызывает у собеседника никакого удивления — только учтивое «очень может быть-с». Так же легко, как и библейского фараона, беседующие вводят в свой разговор и известный исторический персонаж — Наполеона. Несмотря на то, что французский император умер почти сорок лет назад, его нашествия на Москву ждут до сих пор. Несомненно, что наивность и обывательская глупость, над которыми посмеивается А.Н. Островский, являлись благодатной почвой для возникновения эсхатологических легенд[71].

Наивный и идиллический XIX век сменился жестоким ХХ веком. Нам неизвестны эсхатологические легенды, связанные с Первой Мировой войной, но показательными кажутся строки из солдатской песни, в которых германский император приобретает черты Антихриста: "А он в зловещей черной каске // Усы вскрутивши до ушей, // Глядел на мир как дьявол в маске, // Смеясь над муками людей…"[72] Стоит отметить, что данный отрывок, хотя и содержит древние образы, но выстроен в стилистике городского фольклора и популярной литературы того времени. Эсхатологические черты приданы германскому кайзеру и его войску в известной казачьей песне «По горам Карпатским»: Проклятый германец // На нас наступает, // На нашу державу, // На крест золотой. (…) // Заиграли трубы, // Трубы, барабаны: // Отворились двери, // Сам вышел басурман…

Сопоставление данной песни с приведенной выше песней о 1812 годе позволяет увидеть, что «басурман» Вильгельм отворяет здесь все те же «адски двери», что и Наполеон.

Колоссальное потрясение, перенесенное Россией в 1917 году, вызвало всплеск специфического фольклора: «Оживились эсхатологические идеи. В.И. Ленин объявлялся антихристом, его соратники — слугами антихриста»[73]. К сожалению, эсхатологические легенды того времени не были зафиксированы в достаточном количестве, но это объясняется вполне понятными причинами — интерес к эсхатологическому фольклору не поощрялся ни молодой советской властью, ни новой идеологией. Поэтому пересказ эсхатологических легенд того времени можно встретить, в основном, в художественной литературе или в материалах авторов-эмигрантов[74]. Так, в романе А.Н. Толстого «Хождение по мукам встречаются характерные описания и нового «Антихриста», и нового «эсхатологического воинства»[75]. Что касается свидетельств антисоветски настроенных эмигрантов, то в качестве примера можно привести воспоминания Ю. Миролюбова, в которых пересказываются эсхатологические легенды, услышанные им на Украине в первые годы после установления власти большевиков[76]. Надо сказать, что эти легенды мало отличаются от слышанного нами современного эсхатологического фольклора[77].

На обилие антисоветского эсхатологического фольклора в первые годы советской власти указывает тот факт, что этот фольклор в среде верующих дожил до нынешнего дня. Так, А.В. Тарабукина, исследовавшая фольклор распространенный в прицерковной среде, пишет:

«Очевидно, что и Октябрьская революция, и весь революционный 1917 год окрашены в сознании современных верующих в эсхатологические тона (как и в сознании православных современников кровавых событий). (…) Верующие же считают Ленина предтечей антихриста, что обосновывается либо тем, что настоящий антихрист разовьет его учение после третьей мировой войны, либо тем, что Господь ради крови мучеников отодвинул время Страшного Суда, который должен был наступить вскоре после 1917 года и поэтому не допустил абсолютной победы антихриста, которым и был Ленин, а, следовательно, апокалиптический антихрист еще явится миру. По воспоминаниям печерской монахини, в книге, которую она читала много лет назад, рассказывается, что служанка Ульяновых предлагала матери Ленина убить его сразу после рождения, так как знала, что он — антихрист»[78].

Многие реалии советской власти — инициалы и «иконография» В.И. Ленина, коммунистическая символика, некоторые произведения советской литературы, некоторые специфические слова советского лексикона — имеют эсхатологические толкования[79].

Н.Н. Покровский в статье, посвященной разгрому старообрядческих скитов, также отмечает:

«Критика «неистинных», «безбожных» царей в подпольной старообрядческой литературе XVIII-XIX веков логично перешла в нашем веке в острейшее неприятие и осуждение богоборного советского режима. На страшные реалии коммунистического ГУЛАГа характеристики апокалиптического зверя накладывались еще успешнее, чем на гонителей древней веры в прошлые века»[80].

Жестким идеологическим давлением со стороны советской власти объясняется, как нам кажется, тот факт, что в фольклорных сборах не представлены в достаточной мере многие события ХХ века: коллективизация, сталинские репрессии, голод в Поволжье и на Украине[81]. Хотя фольклору времен Великой Отечественной войны посвящено много исследований[82], эсхатологические тексты в сборах представлены недостаточно. Это произошло, как нам кажется, не из-за отсутствия фольклора данного типа, а, опять же, из-за отсутствовавшего в те времена социального заказа. Обращает на себя внимание, что в «военных» фольклорных сборниках вообще отсутствуют тексты, отображающие события с точки зрения верующих. Только изредка можно встретить реплики, подобные следующей: «И сунулась снова на Русь-матушку сила черная. Все язычники полезли на нашу землю православную. (…). Дошли язычники до Москвы белокаменной»[83]. Как и в XIII веке, при описании Батыева нашествия, рассказчиками бессознательно цитируются апокалипсические тексты, например: «Летят по воздуху хищники смертоносные»[84]. В качестве интересной эсхатологической параллели приведем следующий текст, записанный в 1944 году: «В некотором царстве, в некотором государстве принесла сучка выродка волчьей породы. Шкура на нем волчья, морда обезьянья, глаза рачье, а сердце змеиное. Выродок зубы скалит, на всех лает, соседям не дает покоя. Посадили его на железную цепь, привязали покрепче. Во все стороны выродок кидался, а когда подрос, все ж таки с цепи сорвался»[85]. Вряд ли деревенская сказочница А.Н. Королькова была знакома со скандинавским мифом о волке Фенрире, который сидит на цепи, а когда вырвется на волю — настанет Конец света[86]. Однако, она интуитивно создала в своей сказке сходный образ. Этот пример бессознательного сюжетного параллелизма тем более интересен, что сюжет о скованном «волке-людоеде», олицетворяющем воинствующий немецкий фашизм, в годы войны фиксировался также и в Белоруссии[87]. Говоря об эсхатологии времен Великой Отечественной войны можно привести мнение А.В. Гончаровой, специалиста по фольклору данного периода: «Эсхатологическими мотивами в наибольшей степени проникнуты устные рассказы об оккупации и фашистском плене, отчасти — партизанские рассказы»[88].

Если обо всех перечисленных выше легендах нам известно из литературных текстов и фольклорных записей, то эсхатологический фольклор последних десятилетий можно было изучать «напрямую». Так, в конце 1970-х годов мне доводилось слышать беседу нескольких пожилых людей о том, что «в Библии написано» — Конец света «придет с Востока» и будет связан с народом, имеющим желтый цвет кожи. Этот разговор возник не случайно — обсуждались политические новости. В то время в очередной раз обострились отношения с Китаем, и возникла угроза не только политического, но и военного конфликта. Эти события послужили причиной всплеска эсхатологических настроений, причем место «эсхатологического народа» на этот раз заняли китайцы. Представления о китайцах как «эсхатологическом народе» были распространены в России давно[89]. Например, однажды мне довелось ознакомиться с преданием, бытующим в одной из московских семей. Один из предков семьи, Семен Максимович Малинин, живший в начале ХХ века в Тамбовской губернии, утверждал, что «в конце концов миром будет править желтая раса, с которой будет большая война»[90]. Можно привести также цитату из современной религиозной книги, повествующей и местночтимой святой Пелагии Рязанской (1890-1966 гг.): «Прозорливая девица Пелагия говорила, что все зло, которое будет сосредоточено в России, сметут китайцы»[91].

Аналогичные данные, относящиеся к 1980 – началу 1990-х годов, приводит А.В. Тарабукина: «Именно с Востока пойдет на мир сатанинское воинство, когда начнется последняя мировая война, предшествующая приходу антихриста. Чаще всего в рассказах «церковных людей» роль дьявольских воинов отдается китайцам. Им суждено, согласно пророчествам старцев, начать, причем в скором будущем, третью мировую войну. Про близкую апокалиптическую войну с Китаем знают многие представители прихрамовой среды, однако нам не встречалось ни ссылок на конкретных старцев, ни формулировок пророчеств, кроме единственной, записанной от странника в г. Печеры: «Как поднимется Китай, все сохи-бороны кидай»»[92].

К современным «эсхатологическим народам» можно отнести окруженных легендами загадочных «масонов»[93]. Если абстрагироваться от реально существующих в мире процессов глобализации и связанных с ними скрытых противоборств, то современные толки о многочисленной, вездесущей, злокозненной и неуловимой масонской организации можно рассматривать именно как фольклорное образование, укладывающееся в рамки легенд об «эсхатологических народах». При этом стоит отметить, что суждения о неком «заговоре», направленном во зло целому миру, распространены и за пределами СНГ. На Западе в круг легенд этого типа в разное время входили «коммунисты, масоны, католики, евреи, международные банкиры, мормоны, иностранные золототорговцы и баварские иллюминаты»[94].

В 1985-86 годах, когда новый генеральный секретарь ЦК КПСС М.С. Горбачев начал коренные реформы, наблюдался мощный всплеск эсхатологического фольклора. Легенды сводились к тому, что «в Библии написано — перед Концом Света на царстве будет царь Мишка Меченый (Михаил Меченый)». Поводом для этого послужило наличие большой родинки на голове нового лидера. Обыватели были встревожены (и совершенно справедливо) ожидая болезненных перемен, ведущих к разрушению старого уклада, обострению всех возможных экономических и духовных проблем. Трагикомической фигурой М.С. Горбачев встал в ряд других «меченых» персонажей славянского фольклора — хана Буняка, князя Всеволода Полоцкого, Иуды, Антихриста.

Надо отметить, что такого персонажа как царь Михаил Меченый в Библии нет. Одним из возможных поводов для возникновения легенд о Михаиле Меченом является упоминание в библейской книге Иезекииля некого эсхатологического народа Мешеха[95]. При этом иногда упоминание Мешеха связано с упоминанием мечей; деревенские жители, пересказывая нам истории о «Мишке Меченом», ссылались на тексты Библии, написанные на церковнославянском языке; при слабом знании церковнославянского слово «меч» могло быть воспринято как «меченый».

В 1997-2001 годах мы в ходе ряда этнографических экспедиций включали в опросник эсхатологическую тематику. Выяснилось, что к этому времени произошло резкое уменьшение количества легенд об эсхатологическом «народе с желтым цветом кожи» — ни один из опрошенных нами подобных легенд не упоминал[96]. Мы объясняем данный спад интереса снижением актуальности «китайской угрозы». Также стал неактуален и М.С. Горбачев — значительно снизился интерес к нему как к «эсхатологическому персонажу». Ни один из опрошенных не упомянул легенд о «Михаиле Меченом», не дожидаясь дополнительных вопросов с нашей стороны. Кроме того, рассказчики перестали, сообщая о данной легенде, ссылаться на Библию, что, как нам кажется, снижает значимость рассказываемых текстов в глазах информантов[97].

Эсхатологические воззрения дожили и до нашего времени. По данным социологического опроса, проведенного в 1998 году, в конец света в России верило 9,0% населения, на Украине — 28,0%, в Литве — 15,8%[98]. При этом, согласно тому же опросу, не последние места в рейтинге массовых фобий занимали такие позиции как страхи агрессии со стороны соседних государств, терроризма, инородной культурной и этнической экспансии.

В мифологический сюжет об «эсхатологическом нашествии» вводятся военные реалии наших дней. И.А. Кузнецова, основываясь на прикубанских этнографических сборах, пишет: «Современные военные конфликты воспринимаются предвестниками будущих катастроф. “Невинные люди мрут, бьютца сколько в Чечне и сейчас в Югославии, это ж невинная кровь. Это Господь дал так, что сатана оспорила всех, дьявол должен потом прийти”»[99].

Современные носители эсхатологического фольклора вводят в свои рассуждения новые реалии. Так, например, в вышедшей недавно работе А.В. Тарабукиной приводится следующее высказывание: «А в Японии явился дьявол в образе человека, похожего на жабу. <…> Написано в Апокалипсисе: «Вот из моря выходят три жабы». Это вот эти три жабы. Их сейчас время и их цивилизация. И сатана сядет когда на престол, вочеловечится и сядет, то вот это вот, будет управлять через компьютер единый»[100]. Информантка (женщина, относящаяся к прихрамовой среде), пользуясь традиционными схемами построения эсхатологических образов, создает новый текст, где из моря также выходят опасные существа[101], так же дается авторитетная отсылка на несуществующие места в «Апокалипсисе». Место «эсхатологического воинства» в новом фольклорном тексте занимает «вездесущий» «компьютер единый». Компьютерная техника, вообще, все чаще указывается как активный проводник действий Антихриста. Фактически, «компьютеры» и Интернет в современных поверьях о Конце светазанимают место «эсхатологического народа»; они являются помощниками Антихриста, помогают ему захватить власть над миром. Связь с мифообразом «эсхатологического народа» здесь просматривается довольно ясно, особенно если учесть, что информанты — люди пожилые и компьютерная техника для них является объектом чуждым и непонятным (если говорить языком традиционной этнопсихологии, «компьютер» здесь имеет статус «чужого», также как раньше статус «чужого» имели агрессивные инородцы).

Примером использования «компьютерной тематики» в эсхатологическом мифотворчестве может служить текст, опубликованный Л.С. Соболевой. Этот текст был обнаружен в бумагах недавно умершего уральского старовера, он является пересказом некого эсхатологического письменного текста, имеющего отношение к русской эмиграции. Старовер пишет:

«Весь мир сегодня опутан сетью хитрого тайного заговора, автором которого является Люцифер сатана — князь мира сего. Под его влияние(м) и руко(во)дством избранная … банкиров политической … лидеров и рудиканов сформирована и разработана имея план захват во всем мире»[102]. Указываются помощники Люцифера: «Документы секретной службы безопасности при президенте получили № 666. Танки, построенные фирмой Краймер при президенте Картере обозначены, № 666». (…) Номера автомобилей, выданы(е) арабам в Ерусалим, имеют первые три номера 666» [103]. «После(д)ние три года с половиной его правление будет годами воин и убийст(в)а, истребление народа»[104]. Одним из проводников воли Антихриста будет, опять же, компьютерная техника, причем «ученый Эльдеман офицыиально открыл [зверя] гитган(т)ский комплютер, занимающий три этажа в огромном 13-ти этаже зданий, построенный в виде креста»[105].

Лидеры секты «Белое братство» также уделяли внимание компьютерной технике как «помощнику» Антихриста; они утверждают, что «в час прихода Антихриста мощная сеть компьютеризации роботизирует за короткий срок две трети населения Земли»[106].

Попытки ввести в традиционные мифологические схемы «эсхатологического нашествия» новые реалии часто приводят к довольно комичным результатам. Так, лидер одного из сектантских течений весной 1995 года распространил текст «пророчества» о близком Конце света; в пророчестве, помимо прочего, упоминалась война с применением «астральных микробов, обладающих умом и волей, которых завезли с Луны гнусные американские астронавты еще в 70-х гг.»[107].

В целом использование компьютерной техники и прочих технических реалий современности в мифообразе «эсхатологического нашествия» вполне укладывается в общую мифотворческую тенденцию — в общую схему вставляются реалии, актуальные для данной культурно-исторической ситуации.

***

До сих пор все упоминавшиеся нами восточнославянские поверья об «эсхатологическом нашествии» в той или иной степени восходили к библейскому сюжету от Антихристе и сопровождавшим его народам. Возникает вопрос — существовал ли в легендах об «эсхатологическом народе» дохристианский пласт, являются ли рассмотренные поверья только лишь отражением библейских образов или же они — частный случай более длительной традиции?

Насколько можно судить, у славян еще до принятия христианства бытовали определенные эсхатологические воззрения[108]. В одном из текстов, содержащих отголоски дохристианской эсхатологии, действительно, присутствует интересующий нас мотив.

В «Повести временных лет» за 1071 год описывались волнения язычников, вызванные, рядом природных и политических катаклизмов. Помимо прочего, сообщалось о появлении некого волхва, изрекающего эсхатологические пророчества: «В си же времена приде волхвъ, прелщенъ бесомъ; пришедъ бо Кыеву глаголаше, сице поведая людемъ, яко на пятое лето Днепру потещи вспять и землямъ преступати на ина места, яко стати Гречьскы земли на Руской, а Русьскей на Гречьской, и прочимъ землямъ изменитися. Его же невегласи послушаху, вернии же смеяхуться, глаголюще ему: «Бесъ тобою играеть на пагубу тобе». Се же и бысть ему: въ едину бо нощь бысть без вести»[109].

Описанное здесь пророчество было сделано примерно через восемьдесят лет после официального принятия христианства и, в принципе, не исключено, что упомянутый волхв уже был знаком с христианскими эсхатологическими воззрениями. Однако его уверенная оппозиция христианству позволяет утверждать, что высказанные здесь мнения отражают именно языческую точку зрения на эсхатологию. При этом надо оговориться, что исходные эсхатологические мотивы были явно искажены и предвзято настроенным летописцем, и, возможно, самим волхвом, склонным к аллегориям.

Первая часть пророчества — о воде Днепра, текущей вспять — вызывает в памяти множество параллелей в исторических и фольклорных источниках[110]. Для нас же более интересна вторая часть, в которой говорится о том, что русская и греческая земля поменяются местами. Видимо, это высказывание стоит понимать аллегорически — речь идет о смешении различных культур и народов, о вторжении в восточнославянский языческий космос инородных религий и культурных верований. И мнение летописного волхва действительно имело под собой основу — в X-XI веках Русь, приняв христианство, испытывала на себе сильное (и не всегда ненасильственное) влияние византийской («греческой») культуры. Таким образом, мы видим здесь все тот же мифологический мотив: только если в последующие века на православной Руси наступление Конца света связывалось с приходом инородцев-«язычников», то в ХI веке славяне-язычники ожидали конца света в связи с приходом инородцев-христиан. При этом надо отметить, что подобные ожидания среди языческого населения, наверняка, были распространены достаточно широко: хотя летописец и пытается представить пророчествующего волхва полусумасшедшим одиночкой, но, видимо, речь идет о некой достаточно известной религиозной фигуре того времени, судя по тому, что ему нашлось место на страницах летописи.

Нам кажется неправильным рассматривать легенды об «эсхатологических народах» исключительно как отображения библейских образов; традиция данных легенд значительно древнее. Важным моментом для формирования данных легенд является психологический фактор. «Анализ истории показывает, что страх перед будущим, попытки осмыслить его в контексте возможной грядущей катастрофы является мощной традицией, действительной как для народной культуры, так и для элитарной религиозной и философской мысли. Очевидно, что традиция обладает гигантской силой инерции, без учета которой невозможно понять и представления нашего современника»[111]. Военная агрессия извне всегда являлась одной из серьезнейших опасностей; вторжение и насильственное нарушение существующего устоя воспринимались людьми, как разрушение собственного Космоса.

Можно смело говорить, что в данном случае речь идет об архетипическом понятии. Формирование структур коллективного бессознательного происходило на протяжении очень долгого временного периода, не только охватывающего историю человечества (филогенез), но и уходящего корнями в дочеловеческие времена. Причинами формирования архетипов становились неизменные, константные условия физического, физиологического, психического и социального характера. Архетипические образы формировались на основе реалий, имеющих непреходящую значимость для человечества в целом и отдельных людей[112]. В данном случае мифообраз «эсхатологического нашествия», действительно, крайне значим для человека и на физическом (опасность нападения извне и, как следствие, гибели индивида и его группы), и на психологическом (страх, тревожность, связанные с возможностью нападения) и на социальном (разрушение существующей системы отношений) уровне.

Архетипы преломляются в мифологических представлениях, а также в других формах общественного сознания. Каждое новое поколение людей воспроизводит архетипические образы «одетыми в современные одеяния»[113], соотнося их с реалиями современной жизни. Соответственно, и миф об «эсхатологическом нашествии» неоднократно воспроизводился в различных культурно-исторических условиях: «Размышления о конце светасоотносились с современным человеку миром, и приметы прихода Антихриста виделись в деталях окружающей действительности»[114]. Примером воспроизводства данного мифообраза могут быть представления о Конце светав индуизме. «Индуистской мифологии, особенно на позднем этапе ее развития, присущи и представления о постепенном упадке добродетели людей от критаюги — золотого века — до современной калиюги, во время которой (…) править будут жестокие чужеземцы»[115]. Одним из несчастий Конца света, согласно индуистским воззрениям, будет именно захват власти некими инородцами (т.е. «эсхатологическим народом»).

На протяжении исторического развития человечества мотив «эсхатологического нашествия» видоизменялся. «Эсхатологические мифы отсутствовали у народов, сохранявших первобытный уклад жизни и культуру. (…) Представления о гибели мира подготавливаются в архаичных мифологиях календарными мифами о смерти и воскресении природы, о силах хаоса, злых духах и чудовищах, угрожающих существованию космоса (в чем усматривается один из факторов формирования этического учения о борьбе добра и зла), а также мифами о смерти и загробном мире»[116]. Тем не менее, уже в культурах с мифологическим мышлением агрессивное вторжение извне рассматривается как «разрушение Космоса», а победа над агрессором, как «воссоздание Космоса». Мирче Элиаде по этому поводу писал:

«Если верно, что «наш мир» — это Космос, то всякое нападение извне грозит превратить его в «Хаос» (…), враги, нападающие на этот мир, воспринимаются как враги богов — демоны и в первую очередь архидемон, первый Дракон, поверженный богами у истоков времен. Нападение на «наш мир» — это отмщение мифического Дракона, восстающего против творения богов — Космоса и стремящегося обратить его в небытие. Враги приравниваются к могущественным силам Хаоса. Всякое разрушение поселения равноценно возвращению в Хаос, всякая победа над захватчиком воспроизводит победу Бога над Драконом (т.е. над «Хаосом»). (…) Победа Богов над силами Теней, Смерти и Хаоса повторяется в каждой победе жителей поселения над захватчиками»[117].

М. Элиаде совершенно справедливо указывает, что тревожность, связанная с нашествием извне, имеет, помимо прочего, мобилизующую функцию, она способствует выработке готовности к произведению социумом активных действий (в частности, по защите территории). Стоит отметить, что и личностная тревожность может иметь конструктивный характер[118]; если она не превышает определенного уровня, то выступает как позитивное качество, способствующее мобилизации индивида[119].

Рассматриваемый нами мифообраз «эсхатологического нашествия» относится к сфере общественного, массового сознания.

«Массовые страхи — социально приемлемая форма, в которой находят выражение индивидуальные страхи. Массовые страхи создаются в процессе социальной и культурной коммуникации. Достаточно часто они стереотипизированы. (…)

Массовые страхи часто ориентированы на ситуации, складывающиеся в социальной среде, и их динамика гибко следует за этими ситуациями как любое массовое настроение. Как элемент массовых настроений страхи достаточно подвижны, они могут выдвигаться вперед и даже доходить до уровня паники. Похоже, что подчас волны страха подобны клапану, и их функция состоит в «выпускании пара», т.е. снижения уровня тревожности, накопившейся в обществе. В то же время некоторые страхи задерживаются достаточно долго, сохраняясь как значимый элемент общего эмоционального фона социальной жизни. Такие страхи запоминаются надолго. Обычно они возникают вокруг серьезных проблем, бедствий и ущербов, таких, например, как война, длительный экономический или политический кризис, революция. Подобные массовые страхи откладываются в «коллективной памяти чувств» того или иного общества и уходят в «копилку» культурного наследия. Отождествление немца с фашистом и страх перед ним как перед фашистом сохранялся в России достаточно долго после окончания войны. Ужас перед татаро-монголами, когда-то сжигавшими русские города и убивавшими жителей, был пронесен через столетия»[120].

Наблюдается историческая тенденция смещения общественных страхов с «внешних» на «внутренние».(...) «Большая часть древних страхов была обращена вовне. Люди боялись прежде всего бедствий, которые приходили из окружающего их мира». «Историческая тенденция состоит в смещении вектора страхов: со страхов, обращенных вовне, на действия внешних по отношению к людям сил, к страхам, обращенным вовнутрь, т.е. к страхам человека и человечества перед самим собой»[121]. В нашем исследовании данная закономерность выражается в общем постепенном снижении уровня страха перед «эсхатологическим нашествием». Как мы видели, в ходе исторического процесса происходит постепенное снижение статуса данного мифообраза. Если до XV века мифообраз разрабатывался на высоком уровне (к нему были причастны крупные религиозные деятели, авторы исторических произведений), то впоследствии он перешел «в народ» и постепенно стал достоянием достаточно маргинальных слоев, склонных к суевериям.

Подведем итоги статьи.

1. Знакомство с библейскими текстами и литературой, использующей христианскую эсхатологию («Откровение Мефодия Патарского», «Александрия») привело к возникновению у восточных славян устойчивой традиции, согласно которой те или иные внешние или внутренние враги начали ассоциироваться с библейскими народами, которые должны были появиться перед Концом света. В круг этих легенд были в разные века втянуты половцы, народы севера, татары, польско-литовские интервенты, солдаты царя-реформатора Петра I, повстанцы Емельяна Пугачева, французы, немирные кавказские горцы, большевики, немецко-фашистские оккупанты, китайцы, американцы, масоны, реформаторы времен перестройки, чеченцы и др.

2. В трансформациях исторических образов «эсхатологического нашествия» существуют определенные закономерности. В образах исторически наиболее ранних эсхатологических персонажей (хан Буняк и половцы, нач. XII века) просматриваются черты дохристианского эсхатологического персонажа — демона с убивающим взглядом. Впоследствии этот образ в эсхатологическом фольклоре не встречается, если не учитывать незначительных реликтов (легенды о Семене Палии, XVIII век) — легенды связываются исключительно с христианской символикой. Данный процесс стоит рассматриваться в общем контексте забывания языческой мифологической информации. В последние века (начиная с Кулибина) наблюдается тенденция придания «эсхатологическому народу» «технотронных» черт – введения в мифообраз научно-технических реалий.

3. На примере легенд о польско-литовских интервентах времен Смутного времени можно судить о том, что мифообраз того или иного «эсхатологического народа» может претерпевать определенную трансформацию. Со временем, когда «эсхатологическая» историческая ситуация становится не актуальной, «эсхатологический народ» может приобрести черты культурного героя, преобразователя. В таком случае бывший «эсхатологический народ» описывается как истребитель старого устоя и созидатель устоя нового, существующего и «по сей день». Если допустить правильность нашего толкования сообщения «Повести временных лет» за 1071 год (о пророчествующем волхве), то подобная трансформация произошла с восприятием восточными славянами христианства: если в XI веке некоторыми «невегласями» оно воспринималось как явление эсхатологического порядка, то впоследствии оно стало считаться одной из отправных точек создания существующей русской культуры и ментальности. Подобная тенденция наблюдается и в осмыслении образа Петра I. Если в начале XVIII века он воспринимался немалой частью населения России как эсхатологический персонаж, то впоследствии сложился новый миф — о царе-просветителе, создателе новой, цивилизованной России. Из «внутреннего врага» царь Петр превратился в наиболее популярную личность российской истории. Та же участь постигла и другого популярного (на определенном историческом этапе) отечественного деятеля — В.И. Ленина. Если в первые годы Советской власти он воспринимался как Антихрист и предводитель «эсхатологического воинства», то впоследствии в советском обществе сложился миф (правда, недолговечный) о В.И. Ленине как «культурном герое» — инициаторе нового этапа в развитии прогрессивного человечества.

4. Хотя восточнославянские поверья об «эсхатологическом нашествии», в основном, восходят к библейской традиции, их нужно рассматривать как частный случай более длительной традиции. Данные поверья имеют архетипическую основу и благодаря этому воспроизводятся в различных культурно-исторических ситуациях, каждый раз включая в себя новые, актуальные на настоящий момент элементы.

[89] Ахметова М.В. "Желтая угроза" в текстах современной прицерковной среды. Доклад // Зеленинские чтения. 26-28 ноября 2003 г. (МАЭ (Кунсткамера) РАН, ЕУ СПб).

[99] Кузнецова И.А. Христианские эсхатологические представления в современной устной традиции кубанских станиц / Из исторического прошлого и духовного наследия северокавказского казачества. Сборник памяти И.Д. Попки. Краснодар, 2002. С.166.